Между логикой и пропастью: почему мы верим интуиции и не верим науке

Конфликт между логикой и интуицией, которая ей часто противоречит, лежит в основе современной поведенческой экономики, его же используют многие политики и популисты, считает невролог Роберт Бертон. В своем эссе он объясняет, почему свыкнуться с мыслью, что возможности человеческого мозга ограниченны, непросто, но необходимо. Публикуем перевод.

Раздумывая об источнике тревожного неприятного чувства, которое сопровождало недавние выборы президента в США, я вспоминаю своего одноклассника-задиру. Симпатичный, нередко даже очаровательный, чрезвычайно спортивный, задира (назовем его Майк) частенько и обычно без очевидного повода бил, пинал и толкал ребят в классе. К счастью, мне он никогда не досаждал по неясным тогда причинам.


Переместимся на двадцать лет вперед. Девушка Майка, с которой они долго встречались, ушла от него к другому, и тогда он зарезал ее нового парня. Вскоре после того, как его обвинили в убийстве и посадили в тюрьму, я столкнулся на улице с его отцом, и он внезапно проговорился: «А ты знал, что Майк сильно страдал дислексией?»

Стоило ему это сказать, и я тут же вспомнил, как трудно Майку давалось чтение вслух на уроках. Когда он спотыкался на простых словах, другие дети ерзали на стульях, хихикали и закатывали глаза. В ответ он их изводил.

Я до сих пор чувствую, как сильно мои одноклассники боялись Майка, хотя меня и коробит от мысли, что из-за нашего общего неведения мы были отчасти виноваты в его срывах. Что, если бы мы поняли, что школьные результаты Майка объяснялись неврологическими проблемами, а не тупостью, ленью и другими дурными качествами, которые мы ему приписывали? Если бы мы приняли недуг Майка, это изменило бы его жизнь? А нашу?

После этой встречи я часто раздумывал, можно ли на примере поведения Майка лучше вникнуть в возможную связь между гневом, экстремизмом и полным пренебрежением фактами, которое сегодня так распространено.

Я не отрицаю очевидные психологические объяснения (например, идеологические взгляды или склонность человека отдавать предпочтение той информации, которая соответствует его точке зрения) и не предполагаю, что чье-то поведение можно свеcти к одному-единственному мотиву.

Но благодаря истории Майка можно взглянуть на этот вопрос по-новому, заметить некую первичную динамику. Что, если у всего нашего вида, у подавляющего большинства людей серьезные проблемы с математикой и наукой (по аналогии с дислексией Майка)?

Неважно, размышляем ли мы над плюсами и минусами изменения климата, ролью эволюции, преимуществами и недостатками вакцинации, онкоскрининга, правильного питания, генной инженерии, экономических моделях или о том, как улучшить местное дорожное движение — мы должны спокойно работать со статистическими и научными методами, сложными расчетами вероятности и соотношениями «риск — выгода», не говоря уже об интуитивном понимании разницы между фактом, теорией и мнением.

Даже моральные решения вроде классического «можно ли пожертвовать одной жизнью, чтобы спасти пять?» сводятся к расчетам относительной ценности жизни индивида против группы.

Если мы не можем справиться с интеллектуальной задачей, как мы должны на нее реагировать? Признаем ли мы нашу ограниченность и охотно ли согласимся, что у других могут быть более основательные знания и более интересные идеи?

Будут ли люди, которые не в ладах с цифрами, восхищенно благодарить тех, кто считает хорошо? Или осознание собственной некомпетентности вызовет защитную реакцию и приведет к отрицанию идей, к которым невозможно прийти с помощью одной интуиции?
Представьте, что вы идете к терапевту на обычный плановый осмотр. После проведения ряда тестов он говорит вам, что один из ваших анализов крови — на смертельную неврологическую болезнь, которая сначала протекает бессимптомно — положительный.

Затем доктор объясняет, что у всех носителей заболевания анализ положительный (то есть нет ложноотрицательных результатов), но в то же время доля ложноположительных результатов (положительный результат анализа у здоровых людей) составляет 5%. После этого он хлопает вас по плечу и говорит: «Я бы на вашем месте не переживал. Это редкое заболевание, оно встречается у одного из тысячи».

Прежде чем мы продолжим, прислушайтесь: что вам подсказывает интуиция? Насколько высок риск того, что вы больны? А теперь уделите этому минутку и рассчитайте реальную вероятность.

Когда в 2013 году этот вопрос задали группе из 61 человека (туда вошли студенты, преподаватели и врачебный персонал Гарвардской медицинской школы), чаще всего респонденты отвечали, что больны с вероятностью 95%. Меньше четверти опрошенных дали правильный ответ — около 2%.

Тем читателям, которые сразу же ответили правильно, стоит подумать над следующим вопросом: показался ли вам результат в 2% интуитивно верным — или тот факт, что ваш анализ положительный, заставил вас переоценить вероятность болезни? А тем, кто не получил правильного ответа, стоит понаблюдать за своей реакцией на следующие объяснения.

Чтобы получить статистически верный уровень ложноположительных результатов по какому-то заболеванию, необходимо протестировать большое количество людей, которые им не больны. Если вы тестируете тысячу человек, то уровень ложноположительных результатов в 5% значит, что у 50 из них результат анализа положительный.

Если заболевание встречается у одного из тысячи (это уровень распространения), значит, только у одного человека из тысячи анализ действительно положительный. Следовательно, положительные результаты получит 51 человек из тысячи, из них у 50 будет ложноположительный результат, и только один человек будет действительно болен.

Итого уровень вероятности — примерно 2% (1/51 = 1,96). Такое объяснение верно, но кажется ли оно таковым?

Если учесть, что респонденты — представители Гарварда, люди, которые, скорее всего, с детства получали хорошее образование и ощущали поддержку семьи и коллег, то их провал теста на расчет вероятности ставит под сомнение традиционные объяснения вроде того, что американцы не сильны в математике и науке в целом.

Если представители образовательной элиты не смогли справиться лучше (75% попались на так называемую ошибку базового процента), то чего же ожидать от остальных? По иронии судьбы, вышеописанное исследование проводилось с целью выяснить, улучшили ли студенты свой результат по сравнению с 1978 годом (тогда также проходил подобный опрос) благодаря развитию научного образования за последние десятилетия. Не улучшили.

Возможно, самой известной иллюстрацией связи низких результатов в интеллектуальных испытаниях и искаженного восприятия является исследование «Unskilled and Unaware of It» («Неквалифицированный и не ведающий об этом»), проведенное в 1999 году психологами Джастином Крюгером и Дэвидом Даннингом в Корнеллском Университете Нью-Йорка.

Исследователи предложили группе студентов тест, в ходе которого нужно было дать оценку собственному логическому мышлению. В среднем участники ставили себя на отметку 66 по шкале от 1 до 100, что доказывает, что мы в большинстве своем переоцениваем свои навыки (так называемый эффект «выше среднего»).

При этом те, кто по объективным измерениям попал в нижние 25%, неизменно переоценивали свои способности сильнее всех, а те, кто попал в нижние 12%, верили, что наберут 68 баллов из сотни.

Даннинг и Крюгер пришли к следующему выводу: «Люди, которым не хватает знаний или мудрости, чтобы показывать хорошие результаты, часто не понимают этого. Таким образом, та же самая некомпетентность, которая подталкивает их к неправильному выбору, лишает их и здравого смысла, необходимого для признания реальных способностей, своих и чужих».

Если рассматривать результаты студентов Корнелла в национальной перспективе, нельзя забывать о том, что в новой версии SAT (теста, который сдают для поступления в колледжи США) максимальный результат — это 1600 баллов за две части, а средний результат для поступления в Корнелл — 1480.

25% поступивших с худшими результатами набрали 1390 баллов и меньше. В то же время средний балл по стране составляет 1010, при этом более 90% сдающих имеют результаты хуже, чем первокурсники Корнелла, попавшие в нижние 25% списка. (И еще плохие новости: по данным Национальной оценки качества образования в 2016 году, только четверть старшеклассников имеют балл по математике выше среднего. Результаты старших классов по научным дисциплинам также приводят в уныние: тут за последние семь лет нет никаких улучшений.)
Хотелось бы верить, что причины этой депрессивной статистики — низкая зарплата в школах, отсутствие вдохновения у учителей, нехватка культурных стимулов и многолетняя атмосфера антиинтеллектуальности в стране.

Есть искушение назвать эффект «выше среднего» отражением особенностей личности, от высокомерия и нечувствительности к способностям других до глубокого нарциссизма, который не позволяет видеть достоинства окружающих. (Когда Трампа упрекнули в том, что он не очень хорошо разбирается во внешней политике, он ответил: «Я знаю об «Исламском государстве» больше, чем генералы, поверьте мне»).

Тем не менее одной психологией невозможно объяснить, почему эффект Даннинга — Крюгера неоднократно демонстрировался в самых разных образовательных и культурных направлениях и по отношению к различным познавательным навыкам.

Существует другой неуспокаивающий вариант: искаженное мышление и необъективная самооценка, проистекающие из нейробиологии, делают нас глухими к реальным доказательствам и доводам.

Можно попробовать представить мысль как строгий ментальный расчет, а также сопутствующее внутреннее чувство правильности этого расчета. Эти два процесса возникают благодаря пересекающимся, но самостоятельным механизмам и не
Для прокрутки изображений можно использовать стрелки клавиаутры: и
Между логикой и пропастью: почему мы верим интуиции и не верим науке 0
Интересное
701
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...

«Обнаружив в тексте ошибку, выделите ее и нажмите Ctrl + Enter»